Help Center
Privacy
ЖЕНЩИНЫ НА ВОЙНЕ
В этом разделе опубликованы фрагменты дневника Чунжиной (Инюшевой) Марии Максимовны, чьи записи передают дыхание войны без прикрас и ретуши.
Дополняет картину статья Л. Гуляевой, , посвященная судьбе Марии Максимовны, и материал «Русские женщины на войне» из газеты «Чусовской рабочий» от 24.03.2010 г.
Личный голос и взгляд исследователя создают объемный портрет женщины на войне.
Война (из дневника Чунжиной (Инюшевой) Марии Максимовны)
Приезжаю к маме в Чусовой, узнаю, что брата Федю забрали в армию 19 июня, а я приехала 29/VI. Оказалось, что у Феди осталась жена, женился в марте 1941, я ничего не знала, до меня не дозвонились, и на свадьбе я не была. 21 июня 1941 г. мы с девчонками были на стадионе, катались на велосипедах, парни прыгали с вышки с парашютом, и, конечно, радио не слышали. А когда пошли домой, зашли в магазин «Гастроном». Увидели такую картину. Много народа, не протолкнуться, все бьются к прилавку, шум, гам, раскупается все. Вскоре знакомые сказали, что выступал Молотов, объявлена война. Не доходя до дома, вижу, навстречу идут 2 парня, один из них оказался Борис из Пашии. Два дня он жил у нас, уговаривал выйти замуж, предлагал условия вместе учиться. Но я сказала, что мне некому помогать. Он очень уговаривал, я очень понравилась родителям и всей родне.
В общем, я отказалась в институте, [там] творилось тоже что-то необычное. Много появилось студентов с западных городов: Киева, Минска, Москвы и др. Обычно это были молодые девушки и парни евреи. Начались занятия, мы ходили работать на поля, овощехранилище и на курсы медсестер. Ни одна еврейская девушка не училась на курсах – они все были «больны», «слабы». А мы русские с I курса были на курсах. Учиться было невозможно, вечно голодные, да и мама осталась одна, помочь некому, Лида (жена Феди) вскоре ушла. Она даже к мужу не съездила, хотя он 6 месяцев находился в г. Закамске на учебе, я к нему ездила.
Надя с тремя детьми жила в Лысьве, а Павла Ивановича забрали на фронт. К маме подселили ленинградцев, они ее чуть не убили, все это меня вынудило приехать в Лысьву, меня направили в школу, а вскоре вызвали в военкомат и направили в госпиталь.
<…> После я попала в госпиталь 3794, из которого сформировали эвакогоспиталь, который приписан ко 2-му Украинскому фронту. Много было раненых, особенно много было ребят 14-15 лет из партизанских отрядов, с Ленинградского фронта. Так мы увидели, что делает с человеком война. Осенью 1942 г. окончательно сформировался госпиталь для отправки на фронт. Лето было дождливое – холодное. Начальник госпиталя Махновский (еврей) ехал с семьей в двухосном вагоне втроем, а половина вагона была набита лесом (на дом), а нас 33 челов. поместили в телячий вагон. Ни умыться, ни туалета. Часто не хватало пищи. Продпункт далеко от железной дороги, стоянок не давали. Главное, я все время думала о маме. <…>
Снова я оказалась в госпитале, а он уже свертывался, раненых отправляли по др. госпиталям. И наконец, в сентябре мы девчонки погрузились в телячий вагон 42 человека – 41 девчонка и один мужчина хохол, он женился на медсестре, оформили его завклубом – в общем, ему надо было вернуться на Украину. Нашел он своих или нет, только в Харькове его с нами не было. Уезжали из Лысьвы, лил сильный дождь, мама провожала меня, стоя под сильным дождем. Какие у нее были думы – Миша на фронте, Федя и вот я. Жить ей негде, она уезжает в деревню к Марии. А у той четверо детей и свекровь, никаких вестей от мужа – безотрадная картина. После всех испытаний: бомбежек, голодовок, наш госпиталь остановился на станции Основа, т. е. в 2-х км от Харькова.
Так война разбила наши жизни и сердца. Все повернулось кругом. Кровь, слезы, разбиты судьбы. Жизнь прошла, остались лишь хорошие воспоминания и обида за судьбу. Выросла без отца и матери в няньках: война, потеря близких родных, Иногда думаю: «Как я могла выжить? Не сломаться в этой жизни?». Очень благодарна судьбе, что на пути встречались прекрасные добрые люди, помогали в трудную минуту, и, конечно, моя настойчивость, тяга к прекрасному.
<…>
Но я опять вернусь к себе. Шел 1945 г. Приехала в Караелгу в 1944 г. с фронта. Добиралась с трудностями. Сначала до Чишмы, а затем до Богульмы [так в тексте], ночевала у какой-то женщины, где всю ночь была пьянка, а пряталась на печи. С рассветом я вышла на дорогу, мне попалась подвода, которая ехала на Урсалу, мне сказали, что оттуда часто идут машины до Акташа. Жители меня встретили приветливо, узнав, что я дочь Максима Ивановича Инюшева, оказалось, что он приезжал сюда катать валенки (после окончания полевых работ). Работу его очень ценили. Он действительно был мастер, приезжал домой после работ с подарками (вёз рыбы, зерно, крупы и др.), так старался помочь семье. Я попала на праздничные дни [с 16 апреля 1944 г. – православная Пасха]. Урсала – деревня небольшая, односторонняя, всего домов 60. Гуляли всей деревней, заходя из дома в дом, меня не оставляли, всюду хвалили отца. Наконец, я решила оставить чемодан, пешком добраться до Альметьевска (район. Центр). С небольшими пожитками пришла в с/совет Альметьевска.
Дежурный мне объяснил, что завтра 1-е мая, все отдыхают. Дежурный татарин забрал меня домой. Оказалось у него 3 взрослые дочери, очень красивые, жена, в доме идеальная чистота. Хозяйка нарядная, все хлопочет у печи, на столе вкусная пища. Я у них прожила сутки и решила идти пешком. По дороге ушла в др. сторону, попала в деревню Кичуй, вечер, остановилась на ночлег. Здесь жили русские. Огромная разница с татарами и жителями Урсалы. Бедность, грязные жилища, сами люди хмурые, все в трудностях, хлеба нет, питание только с огорода. – Переночевала у женщины, расплатилась с ней носками. К обеду я добралась до Акташа, там оказался председатель колхоза Дмитрий, он был товарищем моего брата Федора. С ним в тарантасе приехали в Караелгу. А в Урсалу пешком с тележкой за вещами ходили мама с Ваней – сыном сестры Марии. Все военные вещи мы продали и проели.
У Марии 2 детей, мама и я. На трудодни ничего не выдавали. Сколько было картошки, засадили огород. Спасала корова. Зимой у сестры конфисковали все продукты, якобы она не платила налог. У ней не было справки, где на фронте находится муж. А муж Алексей Евграфович [Солдатов] погиб [в] 1941 г. под Гомелем: в эшелоне по дороге на фронт. Об этом им сообщили после войны в 1970-80 годах. Питались, как могли, меняли, что у меня было. В этот момент приехала Надежда с ребенком Лидой. Меня пригласили на работу, открыли на летний период здравпункт, хлеба давали пуд. Лиду я устроила в ясли. Она часто убегала от них, с ребятами каталась на лошадях.
В ноябре месяце [1944 г.] из Акташа позвонили и пригласили работать в школу в деревню Шуган (малый). Я согласилась. Послали подводу, с этой (было две подводы) подводой отправилась мама с картошкой и овощами. Стояли жуткие морозы. Все замерзло. Я с ребенком приехала на другой день, квартира была при школе. В общем, мы оказались в сложном положении. 1,5 пуда муки и все и оклад.
Оказалось, что заведует школой моя племянница (дочь двоюродного брата, Верясева Ивана). Их бабушка, а моя тетя Поля жила в Караелге, я очень часто к ней ходила, она всегда меня подкармливала и давала практич. советы. Чем могла помочь Лидия Ивановна [Верясева]? Семья, мать больная все на печи лежала, детей было 4-о с Лидой, одежды никакой. Деревня красивейшая, по середине деревни речка не замерзала. Школа на пригорке, буквально в 10 м от речки. Оказалось, что в деревне еще были знакомые дальние родственники. Марина (тетка) была там за попа. Мы ходили к ним в баню, она стояла на берегу речки. Эта Марина крестила Володю, а ее дочь была кресной, но после отъезда мы связь потеряли, у них возникли проблемы с приемным сыном. Напротив была мелкая колка [колок – островок леса на поле] – рос орешник, весной там заливались соловьи. Деревня как бы делилась на два берега, там, где стояла школа, жили в основном татары, по др. сторону реки – русские. У татар домá опрятные, дома чисто, татарки ходили в колодец за водой (недалеко от школы), все в белых платках, белых носках, при монистах. Русские женщины – в каких-то замызганных одеждах, на ногах лапти, хотя работали в одном колхозе. Недалеко от школы жили Даишевы, у них сын и дочь жили в Казани. Сын работал где-то в милиции, дочь – в школе. С ними жила дочь Рая, она приехала из Ташкента с ребенком, т. к. мужа забрали на фронт. Девочка умерла. Они очень переживали. Как только появилась я с ребенком, они сразу же начали нам носить молоко – кувшин (1,5 литра), денег не брали. Кроме этого они маленького Вову забирали каждую субботу в баню. Главное, он там никогда не ревел. В бане была идеальная чистота, печка побелена, лавки, пол блестели. Раю все знали, часто приглашали в гости. Она всегда забирала меня с собой. Спали зимой на печи. Она была большая, потом я с ребенком перебралась на кровать. Я перед мамой в долгу, она мне много помогала. Родители детей хорошо относились.
Однажды Лидия Ивановна позвала меня в другую деревню, ей дали задание – шефство над раненым офицером. Привезли без ног, красивый, молодой. Она стала часто ходить. Близко – 1,5 км. После я узнала, они поженились. Переехали в Казань, оба закончили институты. Работали, вырастили 2 детей. Потом, побывав в Тагиле у родных сестер, я узнала, что у них сложилось все хорошо в жизни.
Да, красивейшие строгановские места, а зимой заснеженные поля [речь, видимо снова о М. Шугане]. Мне однажды пришлось 2,5 км идти пешком до районного центра Новоспасское за лекарством для Вовика, у него начиналась ангина. Мне дали все – болезнь прошла быстро. Кончался учебный год [1944-45 уч.г.], я должна была вернуться (т.к. военкомат дал согласие на учебный год, не хватало учителей). И снова мне помогла Рая Даишева. Она мне дала 50 пачек папирос «Беломор», 5 литров водки. Сказала: «Возьми, тебе это пригодится». Она сказала правду, т. к. я сумела быстро выбраться из Караелги самолетом в Пермь, военкомат меня назначил на Гайву в лагерь военнопленных фельдшером. С Раей у меня была длительная переписка, она, похоронив родителей, переехала в Казань к сестре. В 1970-х годах переписка прервалась. Но в сердце моем она осталась на всю жизнь. Сколько же в ее сердце было добра, что она так много делала, и ее родители всегда нас подкармливали. Особенно любили ребенка, как своего. В Шуган приходил Ваня Солдатов, приносил замороженное молоко, а затем они приходили с братом Мишей. Сколько же было любви, уважения у этих мальчиков, чтобы пройти путь пешком в лаптях 30 км?
Из статьи Л. Гуляевой «Чунжина Мария Максимовна»
Военные годы, каждый из которых был наполнен болью, страданиями, ожиданиями беды и надеждой на чудо, как будто многократно увеличивались в своей продолжительности и тянулись бесконечно долго.
Войну не ждали, но к ней готовились. И студентка пединститута Маша исправно ходила со своими однокурсниками учиться на медсестер. И когда беда пришла на нашу землю, она теоретически уже была готова оказывать медицинскую помощь. В 1942 году Марию направили в Лысьву, где она работала в госпитале, а осенью того же года был сформирован эвакогоспиталь № 3794, в состав которого и попала Мария.
Медсестра, вместе с госпиталем она продвигалась за нашими войсками в составе 2-го Украинского фронта. Харьков – Киев – Венгрия – путь рядом со смертью. «Зачастую госпиталь находился в 20–50 километрах от линии фронта, – вспоминает она эти годы. – Иногда поезд с ранеными попадал под бомбежку, и тогда слабые девичьи руки поднимали и переносили здоровенных, но обессиленных ранением мужиков, укрывая их от грозящей опасности. Тревожными были бессонные ночи, когда от усталости закрывались глаза, а надо было быть рядом с теми, кто нуждался в помощи…».
Были в ее фронтовой судьбе разные случаи. На 2-м Украинском фронте дали медикам под госпиталь здание бывшей образцовой больницы, в которой до освобождения Харькова немцы содержали лошадей. И соседство росписей на стенах и на потолке с выбитыми стеклами (оконные проемы заделывали слюдой), с наполовину разрушенной котельной, с отсутствием печей и возможностью кипятить воду для операций создавало разительный контраст. Впрочем, это было не так страшно, как ежедневная гибель от ран при бомбежках и обстрелах. Особенно в санитарных поездах. Когда начинались налеты немецкой авиации, медицинскому персоналу иногда можно было убежать и спрятаться. «Эшелон загнали в туннель, – вспоминает Мария Максимовна, – а мы со всех ног кинулись врассыпную. Местность открытая – кустарники да кочки с водой. Бежали, пока совсем не обессилили,
и упали, уткнулись головой в землю: будь что будет! К счастью, остались живы, а вот санитарный поезд фашисты разбомбили».
После победы Мария Максимовна окончила вначале педагогический институт, учебу в котором война прервала, а затем еще Ленинградский институт культуры, работала заведующей библиотекой, долгие годы посвятила преподаванию в школе русского языка и литературы. В мае 2011 года ее пригласили на парад Победы в краевой центр. Поехала, надеясь увидеть своих однокурсников либо сотрудников, с которыми работала в госпитале. Но в огромной массе людей, участвующих в торжестве, сложно было отыскать кого-то из знакомых. Да и узнала Мария Максимовна, что среди приглашенных их, медиков-фронтовиков, было двое.
День победы, как и дата начала Великой Отечественной войны, наполнены для представителей старшего поколения, сражавшихся на фронтах, работавших в глубоком тылу, детей, испытавших все тяготы военного времени, особым, трагическим смыслом. У каждого из них свои переживания и потери, но никто не желает, чтоб война вновь пришла на нашу землю, чтобы гибли люди и горели деревни, превращались в руины города. И сохранить мир на земле в память о тех, кто погиб, кто получил увечья, защищая нашу Родину от фашистского порабощения, – задача нынешнего и будущего поколения россиян.
Русские женщины на войне
(из газеты «Чусовской рабочий» от 24.03.2010 г.)
4 марта их, прошедших через все огненные испытания, чествовал глава муниципального района Николай Иванович Симаков. Страшно было слышать из уст пожилых людей о событиях, которые им пришлось пережить. А ведь они были совсем юными девчонками… И каждая из них имеет не только горький опыт боевых сражений и непосильной работы в тылу, но и высокие правительственные награды, которыми отмечен их ратный и трудовой подвиг.
Эвакогоспиталь… В задачу его сотрудников входил сбор раненых, их сортировка: те кто способен был продолжать сражаться, подлечивались, тяжелораненых эвакуировали в тыл. Девчонки на своих хрупких плечах перетаскивали солдат, оказывали им первую помощь, а при необходимости – давали свою собственную кровь. Приходилось работать при бомбёжках, спать стоя. Парасковья Ивановна Бушмакина, Мария Максимовна Чунжина, Лидия Алексеевна Бояршинова и Мария Михайловна Калинова служили в эвакогоспиталях, навидались горя и страданий…
- Мы двигались за фронтом, - вспоминает Мария Михайловна, - сначала медсанбат, а затем мы - полевой передвижной госпиталь. Помню первое боевое крещение в городе Грязи Воронежской области. Там на путях стояло шесть эшелонов: с горючим, с солдатами и два госпиталя. И их всех разбомбили в 4 часа утра. А мы, молодые девчонки, впервые попавшие на фронт после принятия присяги, собирали раненых и оплакивали убитых. Красные кресты на крышах военно-санитарных поездов должны были служить знаком для предотвращения бомбёжек, но фашисты именно их выслеживали и сбрасывали бомбы на раненых бойцов и медицинский персонал…
Дополняет картину статья Л. Гуляевой, , посвященная судьбе Марии Максимовны, и материал «Русские женщины на войне» из газеты «Чусовской рабочий» от 24.03.2010 г.
Личный голос и взгляд исследователя создают объемный портрет женщины на войне.
Война (из дневника Чунжиной (Инюшевой) Марии Максимовны)
Приезжаю к маме в Чусовой, узнаю, что брата Федю забрали в армию 19 июня, а я приехала 29/VI. Оказалось, что у Феди осталась жена, женился в марте 1941, я ничего не знала, до меня не дозвонились, и на свадьбе я не была. 21 июня 1941 г. мы с девчонками были на стадионе, катались на велосипедах, парни прыгали с вышки с парашютом, и, конечно, радио не слышали. А когда пошли домой, зашли в магазин «Гастроном». Увидели такую картину. Много народа, не протолкнуться, все бьются к прилавку, шум, гам, раскупается все. Вскоре знакомые сказали, что выступал Молотов, объявлена война. Не доходя до дома, вижу, навстречу идут 2 парня, один из них оказался Борис из Пашии. Два дня он жил у нас, уговаривал выйти замуж, предлагал условия вместе учиться. Но я сказала, что мне некому помогать. Он очень уговаривал, я очень понравилась родителям и всей родне.
В общем, я отказалась в институте, [там] творилось тоже что-то необычное. Много появилось студентов с западных городов: Киева, Минска, Москвы и др. Обычно это были молодые девушки и парни евреи. Начались занятия, мы ходили работать на поля, овощехранилище и на курсы медсестер. Ни одна еврейская девушка не училась на курсах – они все были «больны», «слабы». А мы русские с I курса были на курсах. Учиться было невозможно, вечно голодные, да и мама осталась одна, помочь некому, Лида (жена Феди) вскоре ушла. Она даже к мужу не съездила, хотя он 6 месяцев находился в г. Закамске на учебе, я к нему ездила.
Надя с тремя детьми жила в Лысьве, а Павла Ивановича забрали на фронт. К маме подселили ленинградцев, они ее чуть не убили, все это меня вынудило приехать в Лысьву, меня направили в школу, а вскоре вызвали в военкомат и направили в госпиталь.
<…> После я попала в госпиталь 3794, из которого сформировали эвакогоспиталь, который приписан ко 2-му Украинскому фронту. Много было раненых, особенно много было ребят 14-15 лет из партизанских отрядов, с Ленинградского фронта. Так мы увидели, что делает с человеком война. Осенью 1942 г. окончательно сформировался госпиталь для отправки на фронт. Лето было дождливое – холодное. Начальник госпиталя Махновский (еврей) ехал с семьей в двухосном вагоне втроем, а половина вагона была набита лесом (на дом), а нас 33 челов. поместили в телячий вагон. Ни умыться, ни туалета. Часто не хватало пищи. Продпункт далеко от железной дороги, стоянок не давали. Главное, я все время думала о маме. <…>
Снова я оказалась в госпитале, а он уже свертывался, раненых отправляли по др. госпиталям. И наконец, в сентябре мы девчонки погрузились в телячий вагон 42 человека – 41 девчонка и один мужчина хохол, он женился на медсестре, оформили его завклубом – в общем, ему надо было вернуться на Украину. Нашел он своих или нет, только в Харькове его с нами не было. Уезжали из Лысьвы, лил сильный дождь, мама провожала меня, стоя под сильным дождем. Какие у нее были думы – Миша на фронте, Федя и вот я. Жить ей негде, она уезжает в деревню к Марии. А у той четверо детей и свекровь, никаких вестей от мужа – безотрадная картина. После всех испытаний: бомбежек, голодовок, наш госпиталь остановился на станции Основа, т. е. в 2-х км от Харькова.
Так война разбила наши жизни и сердца. Все повернулось кругом. Кровь, слезы, разбиты судьбы. Жизнь прошла, остались лишь хорошие воспоминания и обида за судьбу. Выросла без отца и матери в няньках: война, потеря близких родных, Иногда думаю: «Как я могла выжить? Не сломаться в этой жизни?». Очень благодарна судьбе, что на пути встречались прекрасные добрые люди, помогали в трудную минуту, и, конечно, моя настойчивость, тяга к прекрасному.
<…>
Но я опять вернусь к себе. Шел 1945 г. Приехала в Караелгу в 1944 г. с фронта. Добиралась с трудностями. Сначала до Чишмы, а затем до Богульмы [так в тексте], ночевала у какой-то женщины, где всю ночь была пьянка, а пряталась на печи. С рассветом я вышла на дорогу, мне попалась подвода, которая ехала на Урсалу, мне сказали, что оттуда часто идут машины до Акташа. Жители меня встретили приветливо, узнав, что я дочь Максима Ивановича Инюшева, оказалось, что он приезжал сюда катать валенки (после окончания полевых работ). Работу его очень ценили. Он действительно был мастер, приезжал домой после работ с подарками (вёз рыбы, зерно, крупы и др.), так старался помочь семье. Я попала на праздничные дни [с 16 апреля 1944 г. – православная Пасха]. Урсала – деревня небольшая, односторонняя, всего домов 60. Гуляли всей деревней, заходя из дома в дом, меня не оставляли, всюду хвалили отца. Наконец, я решила оставить чемодан, пешком добраться до Альметьевска (район. Центр). С небольшими пожитками пришла в с/совет Альметьевска.
Дежурный мне объяснил, что завтра 1-е мая, все отдыхают. Дежурный татарин забрал меня домой. Оказалось у него 3 взрослые дочери, очень красивые, жена, в доме идеальная чистота. Хозяйка нарядная, все хлопочет у печи, на столе вкусная пища. Я у них прожила сутки и решила идти пешком. По дороге ушла в др. сторону, попала в деревню Кичуй, вечер, остановилась на ночлег. Здесь жили русские. Огромная разница с татарами и жителями Урсалы. Бедность, грязные жилища, сами люди хмурые, все в трудностях, хлеба нет, питание только с огорода. – Переночевала у женщины, расплатилась с ней носками. К обеду я добралась до Акташа, там оказался председатель колхоза Дмитрий, он был товарищем моего брата Федора. С ним в тарантасе приехали в Караелгу. А в Урсалу пешком с тележкой за вещами ходили мама с Ваней – сыном сестры Марии. Все военные вещи мы продали и проели.
У Марии 2 детей, мама и я. На трудодни ничего не выдавали. Сколько было картошки, засадили огород. Спасала корова. Зимой у сестры конфисковали все продукты, якобы она не платила налог. У ней не было справки, где на фронте находится муж. А муж Алексей Евграфович [Солдатов] погиб [в] 1941 г. под Гомелем: в эшелоне по дороге на фронт. Об этом им сообщили после войны в 1970-80 годах. Питались, как могли, меняли, что у меня было. В этот момент приехала Надежда с ребенком Лидой. Меня пригласили на работу, открыли на летний период здравпункт, хлеба давали пуд. Лиду я устроила в ясли. Она часто убегала от них, с ребятами каталась на лошадях.
В ноябре месяце [1944 г.] из Акташа позвонили и пригласили работать в школу в деревню Шуган (малый). Я согласилась. Послали подводу, с этой (было две подводы) подводой отправилась мама с картошкой и овощами. Стояли жуткие морозы. Все замерзло. Я с ребенком приехала на другой день, квартира была при школе. В общем, мы оказались в сложном положении. 1,5 пуда муки и все и оклад.
Оказалось, что заведует школой моя племянница (дочь двоюродного брата, Верясева Ивана). Их бабушка, а моя тетя Поля жила в Караелге, я очень часто к ней ходила, она всегда меня подкармливала и давала практич. советы. Чем могла помочь Лидия Ивановна [Верясева]? Семья, мать больная все на печи лежала, детей было 4-о с Лидой, одежды никакой. Деревня красивейшая, по середине деревни речка не замерзала. Школа на пригорке, буквально в 10 м от речки. Оказалось, что в деревне еще были знакомые дальние родственники. Марина (тетка) была там за попа. Мы ходили к ним в баню, она стояла на берегу речки. Эта Марина крестила Володю, а ее дочь была кресной, но после отъезда мы связь потеряли, у них возникли проблемы с приемным сыном. Напротив была мелкая колка [колок – островок леса на поле] – рос орешник, весной там заливались соловьи. Деревня как бы делилась на два берега, там, где стояла школа, жили в основном татары, по др. сторону реки – русские. У татар домá опрятные, дома чисто, татарки ходили в колодец за водой (недалеко от школы), все в белых платках, белых носках, при монистах. Русские женщины – в каких-то замызганных одеждах, на ногах лапти, хотя работали в одном колхозе. Недалеко от школы жили Даишевы, у них сын и дочь жили в Казани. Сын работал где-то в милиции, дочь – в школе. С ними жила дочь Рая, она приехала из Ташкента с ребенком, т. к. мужа забрали на фронт. Девочка умерла. Они очень переживали. Как только появилась я с ребенком, они сразу же начали нам носить молоко – кувшин (1,5 литра), денег не брали. Кроме этого они маленького Вову забирали каждую субботу в баню. Главное, он там никогда не ревел. В бане была идеальная чистота, печка побелена, лавки, пол блестели. Раю все знали, часто приглашали в гости. Она всегда забирала меня с собой. Спали зимой на печи. Она была большая, потом я с ребенком перебралась на кровать. Я перед мамой в долгу, она мне много помогала. Родители детей хорошо относились.
Однажды Лидия Ивановна позвала меня в другую деревню, ей дали задание – шефство над раненым офицером. Привезли без ног, красивый, молодой. Она стала часто ходить. Близко – 1,5 км. После я узнала, они поженились. Переехали в Казань, оба закончили институты. Работали, вырастили 2 детей. Потом, побывав в Тагиле у родных сестер, я узнала, что у них сложилось все хорошо в жизни.
Да, красивейшие строгановские места, а зимой заснеженные поля [речь, видимо снова о М. Шугане]. Мне однажды пришлось 2,5 км идти пешком до районного центра Новоспасское за лекарством для Вовика, у него начиналась ангина. Мне дали все – болезнь прошла быстро. Кончался учебный год [1944-45 уч.г.], я должна была вернуться (т.к. военкомат дал согласие на учебный год, не хватало учителей). И снова мне помогла Рая Даишева. Она мне дала 50 пачек папирос «Беломор», 5 литров водки. Сказала: «Возьми, тебе это пригодится». Она сказала правду, т. к. я сумела быстро выбраться из Караелги самолетом в Пермь, военкомат меня назначил на Гайву в лагерь военнопленных фельдшером. С Раей у меня была длительная переписка, она, похоронив родителей, переехала в Казань к сестре. В 1970-х годах переписка прервалась. Но в сердце моем она осталась на всю жизнь. Сколько же в ее сердце было добра, что она так много делала, и ее родители всегда нас подкармливали. Особенно любили ребенка, как своего. В Шуган приходил Ваня Солдатов, приносил замороженное молоко, а затем они приходили с братом Мишей. Сколько же было любви, уважения у этих мальчиков, чтобы пройти путь пешком в лаптях 30 км?
Из статьи Л. Гуляевой «Чунжина Мария Максимовна»
Военные годы, каждый из которых был наполнен болью, страданиями, ожиданиями беды и надеждой на чудо, как будто многократно увеличивались в своей продолжительности и тянулись бесконечно долго.
Войну не ждали, но к ней готовились. И студентка пединститута Маша исправно ходила со своими однокурсниками учиться на медсестер. И когда беда пришла на нашу землю, она теоретически уже была готова оказывать медицинскую помощь. В 1942 году Марию направили в Лысьву, где она работала в госпитале, а осенью того же года был сформирован эвакогоспиталь № 3794, в состав которого и попала Мария.
Медсестра, вместе с госпиталем она продвигалась за нашими войсками в составе 2-го Украинского фронта. Харьков – Киев – Венгрия – путь рядом со смертью. «Зачастую госпиталь находился в 20–50 километрах от линии фронта, – вспоминает она эти годы. – Иногда поезд с ранеными попадал под бомбежку, и тогда слабые девичьи руки поднимали и переносили здоровенных, но обессиленных ранением мужиков, укрывая их от грозящей опасности. Тревожными были бессонные ночи, когда от усталости закрывались глаза, а надо было быть рядом с теми, кто нуждался в помощи…».
Были в ее фронтовой судьбе разные случаи. На 2-м Украинском фронте дали медикам под госпиталь здание бывшей образцовой больницы, в которой до освобождения Харькова немцы содержали лошадей. И соседство росписей на стенах и на потолке с выбитыми стеклами (оконные проемы заделывали слюдой), с наполовину разрушенной котельной, с отсутствием печей и возможностью кипятить воду для операций создавало разительный контраст. Впрочем, это было не так страшно, как ежедневная гибель от ран при бомбежках и обстрелах. Особенно в санитарных поездах. Когда начинались налеты немецкой авиации, медицинскому персоналу иногда можно было убежать и спрятаться. «Эшелон загнали в туннель, – вспоминает Мария Максимовна, – а мы со всех ног кинулись врассыпную. Местность открытая – кустарники да кочки с водой. Бежали, пока совсем не обессилили,
и упали, уткнулись головой в землю: будь что будет! К счастью, остались живы, а вот санитарный поезд фашисты разбомбили».
После победы Мария Максимовна окончила вначале педагогический институт, учебу в котором война прервала, а затем еще Ленинградский институт культуры, работала заведующей библиотекой, долгие годы посвятила преподаванию в школе русского языка и литературы. В мае 2011 года ее пригласили на парад Победы в краевой центр. Поехала, надеясь увидеть своих однокурсников либо сотрудников, с которыми работала в госпитале. Но в огромной массе людей, участвующих в торжестве, сложно было отыскать кого-то из знакомых. Да и узнала Мария Максимовна, что среди приглашенных их, медиков-фронтовиков, было двое.
День победы, как и дата начала Великой Отечественной войны, наполнены для представителей старшего поколения, сражавшихся на фронтах, работавших в глубоком тылу, детей, испытавших все тяготы военного времени, особым, трагическим смыслом. У каждого из них свои переживания и потери, но никто не желает, чтоб война вновь пришла на нашу землю, чтобы гибли люди и горели деревни, превращались в руины города. И сохранить мир на земле в память о тех, кто погиб, кто получил увечья, защищая нашу Родину от фашистского порабощения, – задача нынешнего и будущего поколения россиян.
Русские женщины на войне
(из газеты «Чусовской рабочий» от 24.03.2010 г.)
4 марта их, прошедших через все огненные испытания, чествовал глава муниципального района Николай Иванович Симаков. Страшно было слышать из уст пожилых людей о событиях, которые им пришлось пережить. А ведь они были совсем юными девчонками… И каждая из них имеет не только горький опыт боевых сражений и непосильной работы в тылу, но и высокие правительственные награды, которыми отмечен их ратный и трудовой подвиг.
Эвакогоспиталь… В задачу его сотрудников входил сбор раненых, их сортировка: те кто способен был продолжать сражаться, подлечивались, тяжелораненых эвакуировали в тыл. Девчонки на своих хрупких плечах перетаскивали солдат, оказывали им первую помощь, а при необходимости – давали свою собственную кровь. Приходилось работать при бомбёжках, спать стоя. Парасковья Ивановна Бушмакина, Мария Максимовна Чунжина, Лидия Алексеевна Бояршинова и Мария Михайловна Калинова служили в эвакогоспиталях, навидались горя и страданий…
- Мы двигались за фронтом, - вспоминает Мария Михайловна, - сначала медсанбат, а затем мы - полевой передвижной госпиталь. Помню первое боевое крещение в городе Грязи Воронежской области. Там на путях стояло шесть эшелонов: с горючим, с солдатами и два госпиталя. И их всех разбомбили в 4 часа утра. А мы, молодые девчонки, впервые попавшие на фронт после принятия присяги, собирали раненых и оплакивали убитых. Красные кресты на крышах военно-санитарных поездов должны были служить знаком для предотвращения бомбёжек, но фашисты именно их выслеживали и сбрасывали бомбы на раненых бойцов и медицинский персонал…
